Об игроке Карма Статистика Персонажи (4) Сны

Алберт де Ланге


Локация, где находится персонаж - Гладкость, дерзость и творческий кризис

Имя:Алберт де Ланге
Возраст:21
Внешность:Рост 190 см, достаточно крепкого телосложения, что не сразу скажешь из-за стиля одежды, скрывающего особенности фигуры и выставляя хозяина наряда весьма худосочным и весьмааа богатым господином. Предпочитает, как правило, высокие воротники и почти никогда не снимает тонкие чёрные перчатки. Аргументирует последнее чрезмерной брезгливостью.
Дополнительная информация о персонаже:Высокомерен и заносчив, как и пологается его высокородному статусу. Образован. Интеллигентен. Нескромно богат, но родственников не имеет. В интимных отношениях тоже не замечен, хотя слухи вокруг его личности множаться словно мухи над разлагающимся трупом.
Подпись:???
Владелец: Персонаж принадлежит Loki
Статус: персонажу разрешено публиковать посты

Игровые Посты

Локации, где был персонаж

  Гладкость, дерзость и творческий кризис   
яой - Алберт де Ланге

Возраст: 21



Подача в челюсть заставила резко сплюнуть на пол кровавой слюной.

– Сука! Я же сказал тебе не двигаться!! – взревел высокий мужчина, привязывая обратно руку девушки.

Глаза девушки завязаны, так же как и её рот. Грязная кровавая тряпка, служившая ранее клочком модного светского наряда, с лихвой заполнила весь рот жертвы. Выплюнуть мешающий клочёк материи мешает ремень, плотно сжимающий голову на затылке. Ноги разведены в стороны и плотно привязаны верёвками к Х-образному деревянному креплению, точно так же, как и руки. Девушка в панике мычит и пытается выпутать хотя бы одну конечность, но это лишь слабые никчёмные попытки. Словно трепыхание крыльев бабочки, угодившей в сети паука.

– Не двигайся, иначе будет дольше. И больнее. Уверяю... – мужчина провёл пальцами вдоль плоского животика, судорожно вжимающегося от прикосновений и сбивающегося дыхания. Проходясь сверху вниз, от солнечного сплетения до пупка, ногти мужчины оставляют на коже ярко-розовые отметины. Это зрелище не может не завораживать. Грудь девушки, покрытая синяками и ссадинами, то и дело вздымается, ноги мелко трясутся, желая сомкнуться влажными от крови и пота ляжками, пальцы то и дело сжимаются... Мужчина берёт огромный нож и медленно срезает с тела девушки остатки тёмно-зелёного бархатистого платья, такие никчёмные, нелепо свисающие с талии и рук. Без них же намного лучше! Светлая молочная кожа, восхитительная и гладкая. К этой коже хочется прикасаться, тереться, гладить, облизывать...

Мужчина наклоняется к ушку девушки, убирая с него длинную прядь вьющихся каштановых волос:

– Ты восхитительна... Я хочу тебя... – влажный хрипловатый шёпот переходит в лёгкое покусывание ушка. Девушка начинает плакать снова. По щеке тянется солёная струйка влаги. Мужчина принимается слизывать её, с силой сжимая пальцами левую грудь девушки. Надавливая, сминая словно лимон, из которого следует выдавить побольше сока. О да, человеческий сок – это самое прекрасное... Мужчина отступает на шаг и делает небольшой надрез на коже, прямо над лобком. И чем активнее вырывается хозяйка этого сексуального лобка, тем соблазнительнее кровь стекает вниз. Чуть присев, мужчина начинает слизывать стекающие капли, проводя всей плоскостью языка от самой попки до пупка. Да, именно так. Нащупывая ртом все самые гладенькие и приятные местечки. Следом за языком следуют пальцы. Они смело входят внутрь девушки, одновременно во все отверстия. Но пальцы входят довольно туго, особенно возле заднего отверстия. Приходится снять перчатку и смочить руку собственной слюной, смешанной с кровью, сочащейся с низа живота, чтобы снова сунуть в девушку. На сей раз поглубже, прощупывая горячую гладенькую плоть как можно тщательнее.

– Расслабься, возможно тебе даже понравится... – мужчина ухмыляется и жадно наблюдает за происходящим. Медленно вставая, пальцами подтянул девушку вверх, заставляя приподняться на цыпочки, следуя бёдрами за рукой.

– Ты ведь так хотела, чтобы я тебя выебал, верно? Иначе зачем ты была со мной так любезна? – медленно извлекая пальцы движением вверх, задевая и царапая клитор, отпустил. Посмотрел на собственные окровавленные пальцы и размазал остатки крови по груди девушки.

Прошёлся к столу, на котором раскинулся впечатляющий свёрток инструментов кулинарно-хирургического толка. Да и не только. При внимательном рассмотрении тут можно было обнаружить даже стамеску. Но все инструменты объединяло одно – они все были в идеальном состоянии, натёрты до блеска и максимально заточены. На рукояти каждого инструмента красовался герб семьи де Ланге. Красивые, выточенные из слоновой кости, рукоятки с не менее красивыми вензелями, выгравированными с максимальной детализацией.

Мужчина снова подошёл к девушке, на этот раз вооружившись небольшим молоточком. Взмах и молоточек с треском разбивает о дерево коленную чашечку девушки. Стоны и плач жертвы усиливаются, а нога бессильно обмякает, расслабленно повиснув. Второй взмах и снова треск крошащейся кости и хрящей. Девушка повисла на одних лишь тонких запястьях. Если после первого удара она ещё стонала, то после второго к ней явно пришло отчаянье. Это было видно по опустившемуся вниз подбородку и по переставшей вздрагиваться груди. Девушка лишь тихо постанывала от боли, мелко дрожа и уже не сопротивляясь.

– Больно, должно быть.. Зато теперь ты не будешь мне мешать! Знаешь как это, когда мужчину бьют по возбуждённому члену? Да откуда тебе знать-то! Ты простая похотливая сучка! Такие как ты только и ждут чтобы заманить в свои сети богатого добродушного дурачка, готового осыпать всеми благами за один лишь взгляд манящих очей.. И за сок этих губ... – мужчина провёл большим пальцем руки по пересохшим растрескавшимся губам девушки, размазывая по ним густые сопли и стекающие из уголков рта слюни. Затем грубо сунул пальцы между ног, словно крюком поддевая за окровавленный лобок.

– О боже, и зачем ты дал этим глупым созданиям такое оружие! Способное затуманивать ясный разум и желать их снова и снова! Не в силах насладиться до конца... – положив молоточек на верхнюю плоскость досок, сбитых в форме буквы Х, жадно ухватился пальцами за девственно розовые манящие сосочки. С силой сдавил их и покрутил, – Эта грудь, о боже, она великолепна! – пальцы сменили зубы, остервенело впивающиеся и рвущие плоть, словно клыки дикого зверя, – Но знаешь, что самое прекрасное в тебе? Неееет, это не твоя очевидная красота, не то, что ты показываешь своим любовникам. Твоя настоящая красота кроется у тебя внутри. Вот тут,  – встал на колени и принялся водить по животу, по рёбрам, по лобку, хаотично поглаживая кожу ладонями и надавливая большими пальцами в углублениях под выпирающими костями и над пупком, – Я хочу тебя прямо здесь... Давай же, покажи мне...

Несколько мгновений и ровная, идеально симметричная полоса обозначилась вдоль туловища девушки. Так быстро, что кровь пошла не сразу. Но вот уже жадные пальцы помогают показаться наружу тому, что так ждало и манило. О да, гладенькие восхитительные внутренности. Предварительно сняв с себя всю одежду, Альберт принялся тереться лицом о тёплую гладенькую печень. Такую восхитительную, что хотелось прижаться к ней всем телом. Длинные скользкие сети кишок нежно скатывались по груди и плечам. Замёрзшее от ожидания, пробиваемое дрожью нетерпения тело так и жаждало этих тёплых, дурманящих объятий, этих невероятно желанных прикосновений. Селезёнка.. Дааа.. Чуть ли не лицом влазя внутрь, мужчина довольно улыбался и возбуждался всё сильнее и сильнее. Но когда рука нащупала ещё трепыхающееся сердечко, терпеть уже не было сил. Встав и выпрямившись в полный рост, Альберт начал мастурбировать тёплыми внутренностями, поглаживая окровавленный, напряжённый до предела член. Потираясь о вожделенную гладенькую поверхность, опьяняемый такой интимной красотой происходящего... Хотелось растянуть этот момент подольше...

В голове вдруг возникла совершенно безумная мысль: «Интересно бы сравнить эти ощущения с традиционным сексом. На контрасте, должно быть, получится весьма интересно!» Что ж, ничто не мешает Альберту де Ланге, известному хулигану и развратнику, осуществить желаемое! Мигом подхватив обмякшее тело девушки за бёдра, и нанизывая на затвердевший от невыносимой истомы член! Раз! Второй. Третий... Нет же, это даже в сравнение не идёт! К тому же, из девушки словно из помойного ведра попёрли нечистоты. Мерзость! Поклявшись более не повторять этой ошибки, мужчина отвязал тело девушки, разворачивая его на полу, отодвигая кровавые куски кожи в стороны, и принялся ритмичными плавными движениями завершать свой возвышенный акт любви.

– Даааа, тааак, боже, как же ты великолепна! Люблю! Обожаааю тебя! ОБОЖАЮ!!!
  Гладкость, дерзость и творческий кризис   
яой - Никола Агнесс Лаундретте

Возраст: 19



От людей пахло отвратно в те дни: гнилью, кровью, грязью, гарью, каллом, потом. А также пахло отчаяньем и страхом перед неизвестной болезнью, которая изо дня в день жменями загребала человеческие тела и души в мир нескончаемых мук. Эти глупцы называли вирус карой божьей и падали ниц перед доктором со слезами на глазах. И он... Он же просто стоял над огромной глубокой ямой, полной голых и изуродованных кровавыми гнойниками тел. Он был в центре картины хаоса, соправождающейся музыкой слезной истерии мужей и жен, братьев и сестер. Вы думаете, они падали ниц из-за великой скорби о любимых и близких, которые сейчас медленно разлагались и чернели в яме? Увы, нет.

Мнимая мысль о том, что Дьявол наконец покинул их дом заставляла женщину, одну из столпотворения, реветь от счастья, захлебываясь смехом сквозь макроту, царапая сырую землю и руки на глазах Лаундретте. И эти руки только что вынесли ещё полуживого мальчика, сына семи-восьми лет отроду, из дома и скинули в ров смрада.

Яма приняла ребёнка со всей гостеприимностью, распахнув свои мягкие объятия из сотни зловонных тел. Маленькие ручки и ножки тут же измазались в черной крови и гное из сочащихся бубонов. Таким образом только усилились жалкие метания в бреду от лихорадки. Никола по себе знал это чувство растерянности, когда не можешь с уверенностью сказать: реален ли весь этот Ад вокруг и внутри тебя. Свысока было видно, как плывет перед глазами у мальчишки, как он сам шугается, когда неожиданно облокачивается на чужое, изуродованное мором лицо, но при этом не может убежать далеко, поскальзывается, словно кроха-щенок на льду, и вновь падает всем своим хрупким телом на трупы. И не только трупы: вокруг ещё стонут и хрипят единицы - живые мертвецы. Среди этого ужаса ребёнку только и остаётся судорожно взывать к матери, всхлипывать и тянуть грязные слабые руки.

Доктор не смел отрицать своего возбуждения от наблюдения картины кровного предательства. Несколько футов отделяли его от зрелища. Другие несколько футов - от женщины. Он смотрел за тщетными движениями дитя сквозь темные стекла маски, а затем с презрительной плавностью перемещал взгляд на бьющуюся в истерике мразь... Кхм. Он хотел бы назвать ЭТО матерью, но никак не получалось.

"Я отпущу её грехи, мой Господь... Позволь же мне высечь чуму из её духа!".

Он сделал шаг или два навстречу сгорбившейся у края женщины и пару раз помотал над ней клювом маски из стороны в сторону так, чтобы травы запахли с новой силой, не пропуская внутрь нечистоты. Его перчатки скрипели так же противно, как сорванный плачем голос жертвы. Господь сказал Лаундретте, что нельзя поддаваться этому плачу, ведь он есть чумная песня Дьявола, которая поглотила разум этой грешницы. И его миссия - уничтожить источник, очистить разум. Посему рука его не дрогнула, когда он грациозно занес над ней свою алую трость. Очертил в воздухе смоляные прядки, кокетливо оголяляющие белую кожу у затылка, только вот Лаундретте знал, что кровь в большей степени подчеркнет её изящество. Следующим движением он пронзил тонкую шейку острым продолговатым наконечником. Трость встретилась с преградой в виде шейных позвонков, но стоило ему с нажимом подвигать, точнее, покопаться застрявшим лезвием, надавить сильнее, как послышался желанный хруст. Наконечник раскрошил часть позвонка, пронзил трахею и вышел с другой стороны, тут же вонзаясь в землю и приковывая женщину горлом к промерзшему грунту.

Она не могла кричать, даже не успела пискнуть. Изо рта хлынула кровь, и все попытки хотя бы что-то прохрипеть заканчивались мучительным кровохарканьем. Но того было недостаточно, мало, очень мало, чтобы удовлетворить волю божью, поэтому, облокотившись на трость и с силой наступив пяткой на шею, вдавил. Затем ещё раз. Ещё. Сильнее. Кроша и перетирая позвонки в мелкую пыль, разрывая металлической обоймой мясо, пока внутренние мягкие стенки не вывернулись наизнанку вместе с порванными сосудами, заставляя замолчать навеки.

- Мама с тобой, малыш, - придержав тело ногой, он наклонился и вырвал голову за волосы из последних лоскутов тоненькой кожи, затем вознося её высоко вверх и с показательной небрежностью бросая в руки застывшего дитя. Казалось, все застыли в тот момент, даже гнилой воздух и время... - Аминь.

- ...И тогда я понял, господа, что мой дом благословлен! Воздух стал чище, посветлело, и даже слуги облегченно вздохнули после дней напряженного ожидания и страха! В который раз убеждаюсь, что верующему всё воздастся, - бородатый двуногий свин громко расхохотался, взмахнув кубком с белым вином. Его "копыто" тяжким грузом упало на плечо Лаундретте, насильно выводя из транса, полного воспоминаний, - Не так ли, доктор?

- Так.

Его голос дрогнул и резко понизился. Во-первых, Никола не часто раскрывал рот, а если и раскрывал, то коротко и по факту, во-вторых, он чуть не подавился воздухом и скопившейся слюной. От полного погружения в утренние картины процесса сбора трупов он и забыл, как дышать и сглатывать, хотя бы иногда. В нос резко ударил мятный запах, отрезвляя, напоминая о том, где он сейчас находится и что, собственно, происходит. Холодная зимняя ночь. Множество людей, столпившихся в каменном зале с высокими сводами и огромными тусклыми люстрами. Горы еды. Шум разговоров и арфы. Наигранный смех. Упитанные лорды и хихикающие за пышными веерами леди в длинных платьях. Ходячее мясо. Рассадники чумы. Еретики. Лицемеры. Безумцы. Одного такого Лаундретте пришлось самому отстранить от себя тростью. Он ткнул ею в грудь хохочущего, отпихивая его и скидывая жирную руку, и вышел из круга свина и парочки заслушавшихся дам. Его почти рвало, когда сквозь мяту чувствовался запах сладких благовоний и жареной индейки, поэтому он поспешил покинуть столпотворение. Направился к широкой лестнице, решаясь подняться на балконы верхнего этажа. Может, там ему посчастливилось бы найти хозяина бала и этого роскошного особняка, скупо брякнуть своё почтение и откланяться восвояси? О, как бы это было прекрасно! Ему здесь нечего делать, несмотря на личное приглашение. Да и приглашать беспризорного чумного доктора, как минимум, глупо, тщеславно или до сумасшествия смешно. Кому так скучно? Он даже не знает лицо хотя бы одного представителя этой семьи.

"Врачи? Фармацевты? Алхимики? - парень помотал клювом, сверкая в свете множества свечей темными стеклами. Его жесткие, торчащие в разные стороны волосы переливались красным золотом, словно пламя инквизиции, и от него пахло мятой, лавандой и, конечно же, кровью, - Нет, скорее, просто шавки короля. Собачье мясо. Отличные переносчики заразы - не боле... Как же ты жесток к этим тварям, Господь".

Никола встал в тени одной из колонн и устало осмотрелся. Последняя фраза неосознанно сама слетела с губ, будто бы иначе Всевышний не услышал его.
  Гладкость, дерзость и творческий кризис   
яой - Алберт де Ланге

Возраст: 21



– Господин, комната убрана. Юную гостью я вывел через задний двор. Никто из оставшихся гостей ничего не заметил... но я хотел бы чтоб вы были осмотрительнее. Посреди дня! В разгар... – седовласый мужчина в костюме дворецкого покорно замолк, словив недовольный взгляд своего молодого хозяина.
– Полно тебе, Альфред, ты хорошо выполнил свою работу. Не желаю более ничего слышать. Иди к гостям!

Алберт Де Ланге, стройный молодой человек и хозяин поместья, где уже вторые сутки плясала и отъедала брюхо вся местная знать, предпочитал наблюдать за происходящим как бы издалека. Он не любил ни лицемерных бесед, ни хвастовства, не переваривал огромные толпы народа и уж тем более терпеть не мог, когда каждый из них стремился приветственно облобызать его высокородную руку. Слюни богатых господ так мерзко просачивались через плотные чёрные перчатки, что их приходилось менять по нескольку раз на день.

Алберт вообще не любил лишних прикосновений. Ещё с детства. Люди в большинстве своём казались ему грязными животными. Хотя, надо признать, животные и те порой не так отвратительны как люди. Чувствительный нос, доставшийся юному господину от матери, доставлял ему немало проблем. Он улавливал каждое несвежее дыхание, каждый пропущенный марафет и буквально нагонял бесконечное отчаянье от непомерного количества парфюма, разлитого по головам и тушам благородных дам и сэров. Посему вся прислуга в доме Де Ланге обязалась мыться дважды в день, а использование любой парфюмерии наказывалось моментальным разжалованием.

Что уж говорить про балы, где молодому мужчине не было места по определению. Пережить неизбежное помогал лишь опий и новомодное лекарство, привозимое другом семьи из диких чащ Америки. Последнему глава дома всё больше отдавал предпочтение. По всей видимости, это была выжимка из некоего кактуса, использующаяся местными жителями для ритуальных обрядов, но, по сути, в небольших количествах она помогала Алберту расслабиться, уловить основную суть происходящего и даже развить ситуацию в занятном ключе. Иногда это были даже специфические видения, в которых можно было раскрыть сущность всего окружающего, а иногда просто позабавиться, словно совершая небольшую шалость. А пошалить над гротескной толпой было тем ещё удовольствием!

Сейчас же, порядком размявшись и прибывая в прекраснейшем расположении духа, молодой господин стоял на балконе второго этажа особняка, и с интересом поглядывал за парочкой, ютившейся в густых кронах яблони, среди аккуратно выстриженных вечнозелёных лабиринтов сада.

«Интересно, что она ему шепчет? Уверен, что-то неимоверно приторное и лживое. Что-то вроде «Ах, любовь моя, я готова идти за тобой хоть на край света! Даже будь ты безродным и нищим!» А ему-то, явно не нищему, уже пора слуг нанимать только чтобы песок за ним подбирали. Трухлявый ты пень, да у тебя небось и корешок-то уже отсох совсем!» – иронично улыбаясь, Алберт внезапно заметил на балконе странного гостя.

– Ооо, вы, видимо, тот самый доктор? Как вам сие скромное светское мероприятие? – сходу же выдавать своего статуса не хотелось. Попросту было неинтересно. А вот экземплярчик был вполне забавный.

Чёрные одежды, плотно покрывающие всё тело, импонировали хозяину дома, так как он сам, вопреки моде, отдавал предпочтение исключительно чёрному цвету и любил строгий крой. Волосы же, как яркий контраст к чёрным одеждам доктора, были такими огненно рыжими, словно в них были вплетены самые настоящие обжигающие языки пламени. Приблизительно такого же цвета была и трость. Ко всему, довольно яркой отличительной чертой был рост человека в маске ворона – почти такой же как и у самого Алберта, который одним только силуэтом уже издалека вызывал у многих удивлённые взгляды. Юный господин был самым высоким в роду Де Ланге, вполне оправдывая свою фамилию. Говорят, ещё при рождении он был так велик, что разорвал собственную мать, не способную самостоятельно разродиться таким огромным младенцем.
  Гладкость, дерзость и творческий кризис   
  Гладкость, дерзость и творческий кризис   
яой - Никола Агнесс Лаундретте

Возраст: 19



Лаундретте не сразу повернулся в сторону обратившегося к нему мужчины. Он продолжал стоять в тени колонны, слабо опираясь на трость, и, свесив свой  длинный нос, наблюдал сверху вниз за людьми на первом этаже. Те сновали друг меж друга, собираясь в  кучки, распадаясь и снова извиваясь в общей толпе. Бесцельно. Наигранно. Убого. В голову не приходило иной ассоциации, кроме мешка с грязью и червями.

Возможно, такой же червь собирался в данный момент вновь обвиться вокруг несчастного доктора. С одной стороны, было бы крайне не этично игнорировать его и дальше, а с другой, это небрежное "ооо, вы, видимо, тот самый" зацепило его. Никола не желал признавать, что заглотил наживку, но хотелось узнать, какой это он "тот самый" и является ли это зацепкой к каким-либо грязным слухам о нём.

- Вы всерьёз называете это мероприятие скромным? Увы, вынужден не согласиться... - достаточно холодно отчеканил рыжеволосый и скосил свой нос в сторону собеседника. Только глухой и слепой не мог понять, сколь вынужденным является его присутствие в этом доме. Но всё же зрачки его сузились за тёмными стёклами и со слабым интересом забегали, осматривая человека рядом. Странно было признавать, что увиденное ему импонировало. - В любом случае, я буду откровенен и скажу, что меня удерживает здесь только скромное понятие такта и приличия перед хозяевами, которых я, к сожалению, не имею чести лицезреть.

Лаундретте даже слегка удивился, насколько искренне он выплюнул из себя эти слова в лицо совершенно незнакомого человека. Но, как говорилось выше, тот ему импонировал. Импонировал своей внешностью и, что до крайности банально, вкусом в одежде. До ужаса непривычным являлось ощущение схожести с этим молодым русоволосым  мужчиной. Доктора невозможно было обмануть одеждой: напротив чувствовалась мощное и крепкое тело, и впечатление о его силе только усиливалось из-за излишней уверенности в позе, в осанке, во взгляде, даже в слегка приподнятых уголках губ... Ооо, если бы только не эта типичная наглость, ехидство и насмешка в голосе! Малый набор типичных качеств толстых светских карманов - не боле.

"Люди глупы и слепы, увязнув в грехе и гордыне... Так ли это? И если есть гордыня, то каков же иной грех?"

Никола позволил себе засмотреться - стыд не часто посещал его сознание. Но вот взгляд последний раз остановился на темных перчатках, скользнул вверх по рукавам дублета строго кроя, по высокому воротнику и остановился на лице. Доктор заметил бледное алое пятно у верхнего изгиба ушной раковины, и в тот момент на периферии сознания возникло несколько пугающих вопросов, которые тут же очень хотелось задать вслух. Также впервые за долгое время возникло желание снять маску с благовониями и, жадно втянув воздух в лёгкие, проверить самому, витает ли вокруг этого мужчины приторно-сладкий аромат крови.

Однако же Лаундретте лишь плавно сделал шаг назад, будто отказываясь от очевидного искушения, и отвёл взгляд, находя в толпе первого этажа знакомого свина в компании всё тех же дам.

- Не знаете ли вы, где я могу найти организатора вечера? В ином случае, можно ли просто уйти?
  Гладкость, дерзость и творческий кризис   
яой - Алберт де Ланге

Возраст: 21



– Сеньор Лаундретте? Простите мне мои манеры, следовало сразу представиться, – мужчина натянул на лицо приветсвенную улыбку и по привычке протянул руку, сделав шаг вперёд, – Алберт де Ланге, хозяин дома и зачинщик всего этого безобразия.

В душе был лёгкий укол досады, от того, что пришлось раскрыться так скоро, но это чувство так же скоротечно сменилось живым интересом и даже лёгким авантюризмом. Доктор выглядел просто великолепно на фоне своего окружения, да и вообще в целом. Его хотелось буквально распиливать взглядом, всматриваясь в тёмные стёкла. Но больше всего молодого господина привлекали волосы гостя. Интересно, они настоящие? К ним хотелось прикоснуться, хотелось поднести прядь к лицу и вдохнуть полной грудью, наполняя ноздри запахом благовоний и гари.

Алберт всматривался в каждую деталь наряда доктора, представляя того без одежды, абсолютно нагого, в первозданном своём естественном виде.

«Тяжёлая походка и привычка опираться на трость скорее всего говорит о травме колена или любой другой травме ног. Шея наверное нескончаемо затекает и болит от постоянного ношения столь внушительной конструкции. Натёртые уши и зона подбородка. Даже через ткань, я уверен, остаются следы...»

Господин де Ланге заметил в отблеске света пристальный взгляд, промелькнувший сквозь круглые стекла, и отпустил, наконец, руку собеседника.

– Вы наверняка хотите узнать зачем я позвал Вас? Но позвольте я сперва покажу вам кое-что? Прошу, пойдёмте со мной.

Переполняемый гордостью, но ещё больше – азартом, Алберт повёл своего гостя вниз по лестнице. Проходя сквозь группы собравшихся, он всё больше прибавлял в шаге, осторожно прихватив своего необычного спутника за талию и подталкивая его в нужном направлении. Что интересно, в обхвате доктор оказался намного стройнее, чем на вид. Была в нём даже какая-то неуловимая хрупкость.