Сопливый Дневничок мистера Клэйтона-Альберта Скотта

Количество участников: 1

Писать книгу - это тяжелая, кропотливая работа. Приходится собирать мысли в кучу, отделять зерна от плевел и думать-думать-думать над ходом повествования, умирая от попыток прописать и сюжет, и персонажей толково. Звучит трудно? Без сомнений. А что, если у автора не одна личность, а две, и одна второй хуже? Как придти к консенсусу и не превратить книгу в пособие по шизофрении?

яой - Клэйтон-Альберт Скотт

Возраст: 27
Знает, как делать ветер



Запястье болит от постоянно согнутого положения, но двумя руками взяться за поднос нельзя - таков закон официанта. Смешно. На нас не обращают внимание, мы профессионально научились быть незаметными на торжествах и праздниках. К сожалению, то-же я могу сказать и о празднике жизни.
«Поднос нельзя держать двумя руками - таков этикет официанта» – говорит мне мой напарник, Блейк, стряхивая последние капли мочи в чей-то куриный суп.
«А этикет, Крисси, наше все», – вторит ему Анджелика, спуская пенную слюну в чашку американо. И как истинная леди, чашку она держит оттопырив мизинец.

Протискиваясь с подносом между людей, я не успеваю поймать человека и он падает в ворох сдутых шаров. Девушка. Молодая, яркая, полная жизни, показанной в Голливуде. Её юбка кокетливо задирается, слегка оголяя бедро, подсвеченное огнями в жарко-красный. Она красива так, как пахнет первое свидание, - не броско, но чувственно, до странной дрожи в ногах, и я бы с радостью пригласил её прогуляться, если бы в конце смены вообще вспомнил бы её. Она падает на кафель и бьётся головой так, что та подскакивает, по инерции, вперёд, и окончательно опускается на пол, даря девушке долгожданный, блаженный отруб на пару долгих минут.

Знаете, шарики - это, в какой-то степени, искусство. Совершенное, как сома у Хаксли. Чистый кислород, спрятанный в резиновую оболочку. Это дёшево, быстро, пьяняще и абсолютно легально. Наркотик, который невозможно запретить. Он кружит голову, от него тянет смеяться, но переусердствуешь - и все. Такое вот развлечение в нашем баре: «Подари себе лёгкость воздуха - 5 баксов, и она твоя!»

Протискиваясь между людьми, я снова не успеваю уловить тот момент, после которого они все сливаются в единый поток информации без лиц и личностей, окружающий меня, утягивающий в себя и расстворяющий. Он преследует, куда бы я не делся, и плывя по нему, я достигаю Шамбалы, в которой, и только в которой, человек может позволить себе стать животным:

«Я залетела, а этот козёл меня бросил!»
Я подношу потоку выпить.

«Сочная попка! Ты должен её примерить!»
Я забирают у потока салфетки со стола.

«...Сгорели, ага. Такое горе, такое горе! А где это произошло-то вообще?»
Я подношу потому счёт.

«Меня снова трогал этот гребаный поп», «А ей даже 17-ти не было, прикинь, ахах!» «Затяни дым и держи его»
И гул, гул, гул!

До зубовного скрежета, до боли по коже, до ослепленных неоном глаз. До всепоглащающего, почти бредового, счастья, трепетной любви и звёзд из слезящихся глаз.  Каждая смена тут - это транс. Липкий, лизергиновый трип, после которого не оправиться никогда, а ночные кошмары достают и при свете дня. Когда это началось?..
яой - Клэйтон-Альберт Скотт

Возраст: 27
Знает, как делать ветер



~ Не хочу и не буду.
яой - Клэйтон-Альберт Скотт

Возраст: 27
Пьяный маскарад на круглых фонарях.



Ебал вас в рот. Антихайп.
яой - Клэйтон-Альберт Скотт

Возраст: 27
А давайте просто вскроемся нахуй?!)



Беги. Отчаянно, неловко, запутывая ноги в корнях и сугробах, глубже в лес. Через темную, заснеженную дубраву, задыхаясь от ледяного воздуха и слез, что сжимают горло. Беги, оставляя на кристально-белом снегу красные капли, градом льющие вниз по рваному платью. Беги, наивно отмахиваясь веткой, словно волшебной палочкой, прячась за ней от липкого, не отстающего даже ночью за закрытыми ставнями окон, пробирающего взгляда, который вместе с порывистым ветром пронизывает хрупкое тело. Беги через темную дубраву, задыхаясь от крика - той маленькой вольности, что вырывается вместе с паникой, заставляющей дрожать и путаться, мешая в высоких сугробах слова молитвы. И не оглядывайся.

Через столетние дубы выходя на открытую поляну озирайся, кутаясь в замерзшие руки, пряча в них лицо, проклиная саму себя и босые ноги, что не слушались, стесались до крови о камни и высокие корни, сами вынесли тебя на пустошь, после бессильно утягивая к земле, где тебя никто не услышит.

Никто, кроме меня.

Как я и говорил - тебя не искали. Ни родители, ни муж, сославшись на то, что люди постоянно пропадают с приходом ночи. Тебя не искали в лесу с факелами. Не высматривали тело в реках, по тебе не плакали. Я видел их - они забыли через неделю, постепенно возвращаясь к обыденным делам. Царапая каменные стены, выдирая ногти с корнем, бледнея без солнечного света ты пыталась убежать к тому, что уже был с другими, без сожаления.

Так беги.

А я буду наблюдать. За тем, как медленно ты теряешь самообладание, превращаясь из доброй принцессы во всклоченную крестьянку в порванном платье, которая тонкими, хрупкими, деревянными от холода пальцами попытается ухватиться за последние минуты жизни, здесь, на холодном снегу, ставшем кроваво-алым. Как отчаяние заставит тебя оскалиться и закричать, срывая голос и дыхание, броситься не наутек, но напрямую, словно волшебная палочка спасет.
Ощеришься, хмуря тонкие брови, и дрожащей ладонью заскребешь, словно лапой, по белому снегу, оставляя борозды от когтей, и с губ впервые слетит утробный, гулкий рык. Прижмешься грудью ближе к белой глади, окидывая заволоченным пеленой злости взглядом одинокий пейзаж, и затихнешь, приготовившись.


И вот тогда я выйду к тебе.

По-прежнему видя перед собой не зверя, что, уже приготовившись к прыжку, остервенело метет серым хвостом мокрый снег. Не принцессу, коей ты старалась выглядеть и быть. Не убитую горем девушку, чье обручальное кольцо я выкинул в речку, но тебя - настоящую. По-прежнему видя изящество в натянутом, замершем в ожидании теле, тонкий отблеск золота в каштановых, спутанных кудрях, отчаянную силу в красных от слез глазах. Я выйду тихо, почти бесшумно, словно под лапами не хрустит мокрый снег. Обходя поляну по кругу приближусь,  чувствуя, как встречный ветер несет ко мне ноты запаха, который за пару недель уже стал мне близким, который я запомню навечно, который подарила ты. Я выйду к тебе под пристальный взгляд, в котором затаилась словно первобытная ненависть, и улыбнусь всей открытой кожей, по-прежнему тихо тебя любя. Я не хотел тебя торопить. Не заставлял с собой говорить. Прикасался лишь за тем, чтоб омыть руки от запекшейся крови, кротко заглядывая в бездонные озера-глаза. Так что единственное, о чем я молю тебя перед последним, победным рывком - поиграем давай с тобою? Прячься.

— Кем будешь?
— Я буду волчком.

***
— Клэйтон, сказки на ночь у тебя, прямо скажем, ебанутые, но знаешь, чего я не понимаю еще больше?
— Ну-ка? *Безучастно ковыряется в носу*
— Почему ты рассказывать их начинаешь с конца?!
— Эт стиль, братуха.
— Заебись, *Фыркнул*... Расскажешь завтра, что было до этого?
яой - Клэйтон-Альберт Скотт

Возраст: 27
А давайте просто вскроемся нахуй?!)



Полюбил себя и кончил.
яой - Клэйтон-Альберт Скотт

Возраст: 27
А давайте просто вскроемся нахуй?!)



Когда по мне протрубит последний твит и самый докучливый пропадет из лички.
Когда кумар сживется со стенами, образуя удушливый кокон.
Когда окончательно станет ясно – карма и кома ближе, стоят не на пороге, нерадивыми соседями тараня дверь, но дышат в спину, я уйду.

Стенограмма из джунглей – последнее, скомкано идущее, послание перед тем, как лианы завьются за мной монолитной стеной – я пошлю её родным и близким, рассказав, что наконец нашел и обрёл покой. В поросших мокрым мхом камнях, извивающихся от жизни и дыхания деревьях, раскинутых на многие мили и в самозабвенных ударах о гладкую кожу бубна.

Он приведет в действие механизм, удар – и лианы спутаются в клубок змей, заструясь по рукам и ногам; удар – массивная трубка накурит лес, подарив ему видения минувшего прошлого и далёкого будущего.
Удар – и рука заставит крутиться шестерни и работать планы, теряя фокус, усиливая шумы, перенося в неторопливое, важное, безмерно древнее. Где до сих пор процветают Тигр и Ефрат, древние Шумеры ещё населяют Месопотамию и величественный Мардук мерит землю шагами.
Ладонь раз за разом падает на натянутое полотно, разнося клич, и на него, пусть не скоро, пусть не в этой жизни, отзовутся, придут на этот танец с буквами, обернувшись древними шаманами духи, оплетая тело, открывая разум, давая глазам видеть, а рту молчать.

Этот танец нетороплив, ты поймёшь, если ступишь на сырую землю голой стопой и зароешься в неё пальцами, наконец не боясь испачкаться. Аяуаска – я дам её тебе, взяв обещание не рассказывать о встрече с духами, и уведу за собой, чтоб показать, как строен и прекрасен Вавилон. Я расскажу, как дышат его стены, едва прикоснешься к ним, и как, подобно утробе матери, джунгли укрывают тебя от тягости мысли, от её ленности и деревянности, только согласись. Не «Бабель» – мешанина из быстрых мыслей, костных языков и резких движений, а «Баб-Илу», пристанище предков. В нашей истории ты расстворишься и сольешься с духом животного, с ветром в широких кронах, с солнечным диском, который украшает наш храм.

Ты скинешь одежду и почувствуешь боль в лопатках – то будут резаться, стеная, крылья, Вавилон даст их, позволит раскрыться, если ты подхватишь его течение и по кругу передашь трубку, а затем раскинет перед тобой небо.

Пожав плечами горизонт скажет «Да» и перестанет быть для тебя чертой между небом и землёй, он станет зиккуратом. Этеменанки – дом, связующий навсегда Богов и Людей, и скоро ты поймёшь этот язык. Он – как первый на рассвете вдох, и как спертая грудь при параличе. Как воинственный клич, и стон любовницы – живой и танцующий, и который не обязательно выражать вслух.
Пожав плечами горизонт скажет «Да» и ты сможешь наконец понять как это – отрываться от тверди. Тебя подхватят потоки ветра и память предков, из старинных, давно забытых легенд существа станут ясны тебе, явственны, так, как дружеское прикосновение к плечу.
К крыльям.
К перьям на венце Старейшего шамана, – обратись к нему. Опуская уважительно взгляд ступи к нему, борясь со смущением, и получи свой первый талисман – перо с надрезанным, выкрашенным в красное, концом – это станет символом первого убитого врага. Первого убитого себя.

Только вслушайся в вой бубна, в голодный птичий лай и шепот лиан, которые уже закрыли за тобой занавес.

И иди.
яой - Клэйтон-Альберт Скотт

Возраст: 27
А давайте просто вскроемся нахуй?!)



– В эфире нашего дорогого радио постоянная рубрика: «Литература от «А» до «Я», с Вами я, её ведущий, Семён Аничкин и у нас в гостях замечательный литературный деятель, поэт и прозаик, Миша Милый.
– Здравствуйте, Семён, рад наконец-то увидеть Вас.
– Презентую, пожалуй, Вас нашим любимым слушателям. Михаил – достаточно давно работает на литературном поприще, автор таких бестселлеров как: «Я мента ревную» и «Страшная девочка лучше, чем красивый пид..» Эм..
– Красивый Пидор, да.
– В общем, деятель он давний, но недавно, мне тут выписали о Вас, Вы получили статуэт.. Ошибка, видимо, написали: «Получил статуэткой на премии Литератор-2018»
– Нет, все верно. Три раза, по голове.
– Вот как, эм. Ну ладно.. А за что, простите?
– Пиздил крабовые палочки из салата. Весело было.
– .. А у нас в эфире, по прежнему, Михаил Милый, под псевдонимом «Сладкий», и нам поступил первый звонок. Звонит Изольда из славного города Чебоксары, здравствуйте, Изольда.
– Миша! Миша, мать твою, ты куда пропал?! У тебя дети голодные, верни долг, падл..
– По техническим причинам звонок у нас сорвался, эм.. Знакомая ваша, Михаил?
– Ага, сестра.
– Охм.. Я не знал, что у Вас дети есть. Как поживает супруга?
– Изольда? Отлично, разговаривали с ней.. Н-недавно.
– Это.. как вообще? В общем, в эфире нашей постоянной рубрики Михаил Сладкий, и мы продолжаем. Михаил, откуда Вы?
– С вокзала, Семён.
– Приехали откуда-то в наш дивный Питер?
– Нет, я живу там.
– Э-эм.., *Невнятное бормотание и шелест бумаги* – Михаил хотел сказать, что вокзал – пристанище творца –  служит скорее символом быстрой смены времени, его течения, символ того, как люди приходят и уходят, но остаются всю жизнь на чемоданах..
– Не, я просто хату сжёг, вот и живу там.
– О, так Вы местный? Где была ваша квартира?
– В Череповце.
– И.. И как в Череповце?
– Как Кровосток пел.
– Вена и Вальс?
– Вена, баян.
– *Промакивает мокрый лоб салфеткой и натужно пыхтит*
– Я набросал тут кое-что недавно, подхватил от местной Богемии веяние минимализма и решил попробовать себя в нем.
– О, читайте же! *Облегчённый вздох* Все таки пришли мы к цели передачи.
– Кгхм. Ты с дороги мне дай... Дай мне. Дай..
– .. А дальше?
– Все. Это конец.
– Минималистично. Вы это подхватили от Богемии?
– Это и пару букетов.
– Вам дарят цветы?
– Ах, если бы. У Вас тут вкусный чай, Семён.
– О, правда?
– Ага. Я недавно пострадал из-за чая, а у Вас неплохо, теплый, без плёнки этой.
– А как, простите, пострадали?
– Да в магазине на краже пакетика попался и меня отматерила продавщица. Хорошо, хоть не подошли и не ёбнули.
– Ну что ж Вы так, Михаил? Пейте сколько хотите, только не воруйте.
–...
–...
– *Молча выгребает из кармана чайные пакетики* И сахар?
– Михаил, и сахар.
– *Высыпает на стол рафинад* Ложки не отдам, у нас на вокзале с ними дефицит.
–... *Пускает в эфир рекламу* Зёма, ты кого мне, блять, привел?
– Так а шо, хотели ж дэятеля, ну я и нашел!
– Ты где его нашел?
– Та наступил случайно, а он к штанине прицепился и пытался продать себя.
– Авангардненько. Продать что-то еврею? Миша, положите сахар!
– *Замер с рафинадом у кармана* А у меня есть поэма про евреев.
– Где евреи кому-то давали? *Настороженно, положив палец на кнопку «В эфир»*
– Где Вы видели, чтоб евреи где-то кому-то давали, кроме обещаний?
– Зёма, не встревай. Михаил, читайте.
– *Прочистил горло* Кант ненавидел евреев. Пейсы, раввинов, мацу. За это кусты и деревья хлестали его по лицу. Не в силах уже деграданта немецкого больше терпеть, растения хуярили Канта толпой, как гигантская плеть.
Чего вы? Ведь вы ж не евреи! С хуя-ли вы бьёте меня?! Деревья, вы че, охуели?! Растения, ну что за х..
– Достаточно, Михаил.
– Вам понравилось?
– Я в восторге.
– Купите книжку?
– Только если в сортир. Стоп, Вы издаетесь?
– Ну я тетрадку украл тут, а на вокзале СергейСергеич поделился огрызком химического карандаша, вот я и..
– СергейСергеич - это Ваш друг?
– СергейСергеич - это бомж, на котором я сплю. Гуськом так, знаете, чтоб тепло было.
– Очаровательно.
– Ага, и там-же мы, кстати, выяснили, что не всей химией можно ставиться.
– Превратности судьбы. *И шепотом мимо микрофона* Зёма, блять, убери его из студии!.. Да не руками, вон, швабра в углу стоит! Так и, ахах, Михаил, Вы практикуете.. Изменённое сознание?
– Ну да, когда наскребаем. Мы хор сколотили с вокзальными, поем всякое за деньги.
– Прекрасно, и как далеко Вы зашли в своих практиках?
– Ну.. Я стал слышать странные голоса.
– О как. А я напоминаю, что в эфире у нас «Литература от «А» до «Я» и у нас новый звонок, итак, здравствуйте!
.. *ту-ду-ду* Вас беспокоят из коллекторского Бюро, Михаил Ка..
– Вот, снова они! Снова эти голоса!
– И снова у нас что-то со звонком, Ой, связь эта! *Снова в сторону* Ох, Зёма, блять, припомню я тебе это. Так! Вы сказали, что поете в, прости Господи, хоре. Верно?
– И тело продаю.
– И потянулись косяками, возжаждав этот эксклюзив. Есть какие-нибудь свои песни? Зёма, принеси гитару.
– Таки литературная ж передача, а не..
– А ты мне прям писателя привел! Ты только глянь на нег.. Миша, положи, блять, сахар! Зёма, забери у него сахар и дай гитару, музыкант голодным должен быть.
– Так художник же, вроде..
– Да похуй уже. Лабай, Миша.
– Эту песню я посвящаю моей бабушке Ане. Единственной женщине, которая правда любила меня и за это села.
– Ахуительные истории, я просто в шоке. Начинай.
– * Аэм, Деэм, Еэм*  Мы уже целовались разик, а сегодня увидимся тоже. Всё что нужно куплю в магазе. Да, конечно, пакет побольше. Продавщица кивнула мило. Я сказал ей, иду к подружке. Аккуратно в пакет сложила всё, что мне в этот вечер нужно.
Чебуреки и сок грушевый. Двухлитровый недешёвый.
Та открыла мне дверь, игриво. Поманила к себе пальцем. От тебя пахнет вкусным мылом, прошептала мне «раздевайся». Я сказа..
– Стоп, *звуки подкуриваемой сигареты* Ты с бабушкой своей спал?
– Она мне как мать была..
– Вопроса это не отменяет. Ты мне скажи, ты каким, блять.. Да убери ты микрофон, Зёма, заебал. Каким образом ты в писатели то попал?
– Хату у мужика выставили, а у него книг дохерища было. А тут менты. Ну я и прикинулся писателем, чтоб не заподозрили.
– А в гейклубе ви таки, видимо, прикидываетесь шестом.
– Нет, Зёма, там он, как и тут, прикидывается шлангом. В общем, дорогие наши кто там остался, с Вами была передача «Литература от «А» до «Я» с Семёном Аничкиным, в гостях у нас был Михаил Сладкий, и нас, кажись, закроют всех к хуям, а тебя ещё и в тюрягу упекут. А лучше бы в дурдом. До скорых.. А, ну нахуй. Пока. *Резко поднялся и вышел, матерясь под нос*
– До свидания. С Вами был Михаил, свадьбы, дни рождения, корпоративы. Могу смеситель починить или станцевать красиво. Звоните, *шуршит рафинадом и диктует номер* Всех благ.
яой - Клэйтон-Альберт Скотт

Возраст: 27
Выпь и Вейп на окне полигональной Пепы.



Я ненавижу пидоров, от злости зубы стискивая.
Сопливые мальчишечки, зауженные джинсики.
Прически эти пидорские гнев питают мой.

На сгибе локтя сумочка, очки большой фирмы́.
Едва завидев это я мечтаю дать пизды.
Мой взгляд не разделяется ЛГБТ-сообществом, тупыми-бьюти-шлюхами правительством и
СМИ.
От злости руки чешутся, себя не контролирую, и вот теперь, достигнув дна, собрав все вещи чинно. Запасся я оружием, перцухою и битою, послав на три заветные, три радостные литеры, я выхожу мочить всех вас, шангув на путь войны.

Я ненавижу пидоров, от злости зубы стискивая,
Сопливые мальчишечки, закатаны штаны.

И пусть у них не встанет на сей орган детородный, что воспет не раз литературным золотом страны,
Вооруженный битою, перцухою, кастетами, я выйду к главной площади, дать петухам пизды.
Боятся меня пидоры, плюют брезгливо трансы, и щемятся боязливо лесбухи всей России.
Я ненавижу пидоров, я каждого бы выебал, своей любимой битою,
За то, что через чур они, какие-то, красивые.
***
В моей жизни, увы, все идёт через жопу
И с константою этой свыкшись,
Я пью жопою чай, мою ей я посуду,
И вперёд жопой шествую с дому.

Вслед кричат: "О, чудак!» мне зеваки,
Но не дрогнет ни мускул, ни член.
Прохожу вперёд жопой бараки,
Чертытаясь под нос: «Икинчадуен»

И не в силах я жить по другому
Через жопу минуют года.
В личке тоже все сводится только к облому
Воротя́т дамы нос от меня.

Но не кисну я, честно, товарищи!
Я бью грусти под дышло хук.
И в ночи, не найдя я женщины
Засмеясь обниму утюг.
© Мр.Пограничник.
яой - Клэйтон-Альберт Скотт

Возраст: 27
Выпь и Вейп на окне полигональной Пепы.



Не по карману купить мне перину
Мягкую, словно лебяжий пух
И потому беру я Ирину,
Съябываясь на йух.

Не потянули мы с ней ипотеку
Не вынесли тяжких аскез,
О́тдали мы свою хату коллектору
И ушагали в лес.

Соорудили шалаш средь дубравы
В тени столетних, мощных, дубов
Стали с Ириной с природой на равных
И кормим собой комаров.

Но если решил ты - нет жизни раздольней –
На воздухе чистом, да речки вблизи
Одумайся, друг, раздели со мной горе –
Достают нас с Ириной ежи.

Едва лишь накроет своим смуглым телом
Ночь потемневшее небо,
Они вылезают и с гаденьким смехом
Берутся за подлое дело.

Люблю я супругу, и два раза за ночь
Доказываю свою верность,
Ноужепаруднейне могу превозмочь,
Замечаю я закономерность:

Как только начну любить я Ирину
Под сверчков, средь ночной тиши
В нашу сваленую из веток квартиру
Пробираются сучьи ежи.

Сопя так натужно и фыркая грубо
Шипастые, колкие гады
Изводят меня, с молодою супругой,
Оставляя на теле раны.

Похудела Ирина, на ней лишь глаза
Жить в лесу с каждым днём тяжелей.
Мы на поле войны, так велела судьба –
Убивать толпы сучьих ежей.

Стал наш быт просто невыносимым
И к единому мнению придя
Обниму я в ночи родную Ирину
Чтоб заслышать шум лап погодя.

И сверкая страшно глазами,
Мы фитиль подожжем
и прижнемся нежней
Подорвем мы шалаш наш напалмом.
Забирая в ад блядских ежей.
Вы не можете написать пост. Подробнее