Сопливый Дневничок мистера Клэйтона-Альберта Скотта

Количество участников: 1

Писать книгу - это тяжелая, кропотливая работа. Приходится собирать мысли в кучу, отделять зерна от плевел и думать-думать-думать над ходом повествования, умирая от попыток прописать и сюжет, и персонажей толково. Звучит трудно? Без сомнений. А что, если у автора не одна личность, а две, и одна второй хуже? Как придти к консенсусу и не превратить книгу в пособие по шизофрении?

яой - Клэйтон-Альберт Скотт

Возраст: 27
Знает, как делать ветер



«Входя, словно в разукрашенную шлюху, - дерзко, вальяжно, под аплодисменты отсталых, в офис газеты «ВИА Пидарасы и Ко», Ад скидывает груз. Из всей той жести, что и не снилась популистам; из всех тех трипов от гостевой mdma'шки, что он видел, залипнув на цветастый линолеум; смешанный из пота и крови, сплифа и сблёва, сквозь кровавые слезы, написанный херовой ручкой на туалетной бумаге, текст, в будущем ставший новой разгромной статьей. Или рецензией?

Сбрасывает под сквирт шампанского в лицо, вытирает суровую, словно у Берии, рожу, едва не плюя редактуре в подкорку, кончая в мозжечок, и идёт дальше.
Кричащие заголовки: «Многоразовая девственница», где ниже прикреплена фотка главной звезды индустрии – Криса, «Синтаро Сэнджи -новый Граф Калиостро или история Старого, Винтажного модера-Винса» вырезками из газет висят у него в кабинете, прямо напротив шаржа на Путина. Да, это опасное место, словно вагина спидозницы, а образа властвующего сатрапа здесь страшатся дети и вожделеют остальные СМИ, он – как Бесланская школа.

– Господин Адам, может, об уходе Люцифера? – Дрожа либо от врожденного тремора, либо в резком приступе энуреза, помощник редактора входит в кабинет, таща за собой вагон и тележку нервотрепки, слюней, соплей и неврозов, так, что вскоре в кабинете начинает пахнуть кисловатым запахом отвращения.
— А папа Римский срет в кадило? На хуй иди, – появляясь вслед за помощником, главный редактор – Локи – резво выставляет того за дверь, эффектно захлопывая её до звонкого щелчка между ушей. И едва щёлкает замок, как этот неадекватный, бешеный фрик расплывается в улыбке. Он, этот поехавший колпаком редактор, расплывается в улыбке, и от её света можно питать пол континента. Улыбается, сбивая спутники и сигналы с Марса, улыбается, и даже лицо заебаного жизнью Адама начинает источать радость, граничащую с помешанным восторгом восьмиклассницы, впервые увидевшей хуй через бутылку водки.

– Привет, сладкий, — говорит он, очерчивая пальцами прямую на массивном дубовом столе, и Адаму кажется, что от такого лёгкого касания стол просто обязан, как и он сам, трещать по швам.
– Привет, сладкий, – многообещающим тоном говорит Локи, коленом опираясь о стол, забираясь вальготно на столешницу, и ему совершенно насрать, что здесь дорогая ручка паркер в оригинальном органайзере, с двумя дополнительными стержнями. Локи насрать на летящие на пол блокноты с заметками и ежедневники, после его появления всегда должен оставаться лишь чистый лист - такова его религия.

— Не стоит так пугать стажеров, – отвечает Адам, вытягиваясь к редактору и приникая щекой к его протянутой, горячей ладони. — Мы все когда-то были ими.

– Тебе ли не насрать, – в тон отвечая, Локи утягивает ещё ближе к себе и их губы встречаются, — Им стоит учиться лучше, - шепот в губы, теплый и отвратительно нежный.  
В поцелуе находя сюжеты и, не вынося этой приторной сладости, они сдирают с себя кожу, превращая их в сводки новостей клуба, сблевывают в урну, откуда после достанут репортаж о новой игре Ру, с прогнозами а-ля «Когда она его заебет» и в телах друг друга попытаются найти ответ на вопрос - чем же болен Леонэ..

Похуй с кем - главное с кем-нибудь сыграть. Неумело станцевать, чтоб на душе было не так хреново, станцевать, чтоб дыру  в груди заполнили чем угодно, а после уже похуй на эту тусу декадантов. Трудно думать над важными вещами, когда в башке вертится чей-то хуй.
И завизжат шкуры, не видевшие до этого подобной дерзости. Башковитые разобьют ебла о сливные бачки, крича от злости и того, что не додумались до подобного сами.
Это будет резонанс, от которого Шью нервно закурит, умывая руки кровью из вспоротого живота Мизу. Перфоманс, во время которого Каин навсегда завяжет с фентези.

Вытрахивая ваше нутро сначала быстро-быстро, затем ме-едленно, «Пидарасы и Ко» заберутся к Вам в голову, селясь в ней, как беженцы в Европе, и, как и беженцы, оставят после себя только шизофрению и грязь, от которой не отмоешься, и которую не счистишь с кожи, нервно впиваясь в неё ногтями, как баянист-ложечник без новой дозы. Выросшие на этой газете колятся далеко не одеялом, а мечтают не о сладеньком лете в Питере, нет. Это рок-н-рол на собственных венах и вальс на костях, но они не гнут ели, они ломают кости от того, как сводит десна и темнеет в глазах, если в пятницу не выйдет новый выпуск.

В личной газете Адама Нойсона - Иисус хлещет блейзер из презика, а твоя мамка лепит вареники с молочницей. После его сюжетов людей контузит с уколов, они достают камни из почек ломом и их место занимают живые еноты.
Пулитцеровская премия с заглотом высасывает никому нахрен не сдавшееся молоко науки, и, чтоб не отвлекаться от дела, просто наобум раздаёт премии и грамоты долбоебам, кричащих громче остальных, сладко вычмокивая: «Ваш рейтинг - аж пять звёзд, возьмите распишитесь и засуньте в меня расширитель я уже не вывожу стольких гениев!»

И только Адам, с подачи главного редактора, с размаху пинает эту суку в живот, крича о том, как же его заебал формат. Крича, что это не тысяча игр в рулетке, или пуль в барабане, а тысяча сроков за изнасилование самого себя, приправленная графоманией, спермотоксикозом и одиночеством. Харкает в лицо всем неженкам, нихуя не секущим о том, что пишут, размазывает слюни вперемешку с соплями по их лицу, забираясь пальцами в их рот, а затем со всей страстью обиженного родителями ребенка целует, пытаясь напитаться ими, раствориться в «толпе интровертов» а после вырезает глотку всем тем единицам, сжимающим боевой патрон, лишь бы только их старания не пропали напрасно...
И в конце своего послания, адресованного тысячам однодневнок, мёртвым единицам и собственным героям, что ещё держат целебат в этом мире похоти и воздержания, вырезанного на груди своего любовника, он сорвет горло, выливая конвульсии на бумагу, вжимая Локи в себя всем телом и подписываясь:
– С превеликим неуважением Ваш Рин-Ной-Джеки-Клэйтон-Адам Джируга ебал вас в рот и был счастлив.. »

***
– Ну и что ты думаешь об этом? — Нервно грызя карандаш, Клейтон пялился в пролог книги, положивший свое начало на смятых, залитых кофе, страницах розовенького блокнота.
– Знаешь.. Мне кажется, ты выбрал правильный тон, но вот тема.. Может, лучше переписать пролог, – зазвучал голос в голове, окончательно печаля парня, – А то я не совсем уверен..
– Например: «Запястье болит от..»
яой - Клэйтон-Альберт Скотт

Возраст: 27
Знает, как делать ветер



Запястье болит от постоянно согнутого положения, но двумя руками взяться за поднос нельзя - таков закон официанта. Смешно. На нас не обращают внимание, мы профессионально научились быть незаметными на торжествах и праздниках. К сожалению, то-же я могу сказать и о празднике жизни.
«Поднос нельзя держать двумя руками - таков этикет официанта» – говорит мне мой напарник, Блейк, стряхивая последние капли мочи в чей-то куриный суп.
«А этикет, Крисси, наше все», – вторит ему Анджелика, спуская пенную слюну в чашку американо. И как истинная леди, чашку она держит оттопырив мизинец.

Протискиваясь с подносом между людей, я не успеваю поймать человека и он падает в ворох сдутых шаров. Девушка. Молодая, яркая, полная жизни, показанной в Голливуде. Её юбка кокетливо задирается, слегка оголяя бедро, подсвеченное огнями в жарко-красный. Она красива так, как пахнет первое свидание, - не броско, но чувственно, до странной дрожи в ногах, и я бы с радостью пригласил её прогуляться, если бы в конце смены вообще вспомнил бы её. Она падает на кафель и бьётся головой так, что та подскакивает, по инерции, вперёд, и окончательно опускается на пол, даря девушке долгожданный, блаженный отруб на пару долгих минут.

Знаете, шарики - это, в какой-то степени, искусство. Совершенное, как сома у Хаксли. Чистый кислород, спрятанный в резиновую оболочку. Это дёшево, быстро, пьяняще и абсолютно легально. Наркотик, который невозможно запретить. Он кружит голову, от него тянет смеяться, но переусердствуешь - и все. Такое вот развлечение в нашем баре: «Подари себе лёгкость воздуха - 5 баксов, и она твоя!»

Протискиваясь между людьми, я снова не успеваю уловить тот момент, после которого они все сливаются в единый поток информации без лиц и личностей, окружающий меня, утягивающий в себя и расстворяющий. Он преследует, куда бы я не делся, и плывя по нему, я достигаю Шамбалы, в которой, и только в которой, человек может позволить себе стать животным:

«Я залетела, а этот козёл меня бросил!»
Я подношу потоку выпить.

«Сочная попка! Ты должен её примерить!»
Я забирают у потока салфетки со стола.

«...Сгорели, ага. Такое горе, такое горе! А где это произошло-то вообще?»
Я подношу потому счёт.

«Меня снова трогал этот гребаный поп», «А ей даже 17-ти не было, прикинь, ахах!» «Затяни дым и держи его»
И гул, гул, гул!

До зубовного скрежета, до боли по коже, до ослепленных неоном глаз. До всепоглащающего, почти бредового, счастья, трепетной любви и звёзд из слезящихся глаз.  Каждая смена тут - это транс. Липкий, лизергиновый трип, после которого не оправиться никогда, а ночные кошмары достают и при свете дня. Когда это началось?..
яой - Клэйтон-Альберт Скотт

Возраст: 27
Знает, как делать ветер



~ Не хочу и не буду.
яой - Клэйтон-Альберт Скотт

Возраст: 27
Пьяный маскарад на круглых фонарях.



Мы переехали из [***] полгода назад. Я не хочу сказать , что для меня это место было раем, нет, там было достаточно дерьмово. Холодная, тесная квартира, чёрная вода из под крана, от которой постепенно на коже вылезали странные россыпи пупырышек, напоминающих лишай, громкие соседи.. Нет, там определённо было хреново, но это то место, о котором вспоминаешь с улыбкой и ностальгией. Это словно воспоминания о старом друге - глупом, скучном, неудачливом, но таком родном. С которым вместе провел детство, с которым первый раз получал в рожу, выкуривал первую сигарету и знакомился с девчонками.

Да, я скучаю по [***]. Он был таким искренним в своём несовершенстве, с этими  потрепаными многоэтажками, детскими площадками с облупившейся краской на качелях, пожухлой, редкой травой, закатанной в хреновый асфальт. Казалось, словно на этот город наложила фильтры депрессивная девочка, которой, по хорошему, следовало бы сказать о своём самочувствие матушке и наведаться к психологу, и тем прекраснее было солнце, лучами играющее в тех самых качелях. Оно было для нас словно глотком воздуха,  говорящее: «Хэй, парни, выше нос. Я свечу для вас, я свечусь в вас, так не проебите свой шанс и танцуйте. Собирайте свои кости, оденьте их в самые лучшие шмотки и двигайтесь, я всегда буду с вами!", и любуясь тем, как лучи проходили сквозь бутылку пива, мы искренне верили этому божественному фонарю. Верили, двигались, и героически все проебывали. Так, я едва не вылетел со школы. Едва не спился. Вылетел из колледжа, и единственным выходом было обвинить солнце в отвратительном обмане. Отвратительном, ведь друзей, как мне казалось, не продают.
От этого города буквально сквозило серостью и унынием, но едва я начал любить эту гамму мы переехали.
Этот город был другим, как сказочная долина. Словно Шир, из произведения Толкиена - другая, сказочная долина, залитая лучами другого, правдивого солнца. Маленький город с уютными домиками , выкрашенными во все цвета радуги, заботливо ухоженными садочками, где росли хризантемы и герберы.

Приветливых домохозяек, наперебой приглашающих на чай «по соседски» я перестал шугаться спустя месяц, и начал глядеть как на диковинных зверей в редких заповедниках. Миссис Доусон, например, пекла странный, но вкусный морковный пирог. Признаться, никогда не понимал такие кулинарные изыски, как тыквенная запеканка, картофельный салат и морковный пирог, но Миссис Доусон готовила это просто превосходно.
«Секрет любого блюда, мой мальчик, кроется в простом и сложном одновременно, — в любви. О, я люблю это дело, ты уж мне поверь, мой мальчик, Крис! Я обожаю все, от чистки моркови, до этого дурманящего запаха, когда пирог стынет!» – Говорила она мне и весело грозила пальцем каждый раз, когда я, притрагиваясь, обжигал пальцы о добрый кусок пирога. Нет, Миссис Доусон не была той тучной женщиной, павшей от собственной выпечки и дивана у телевизора. Она была словно та домохозяйка 30-х годов, глядящая с плаката: светлые короткие волосы в кудри, приятная, смотрящаяся полнота и розовое платье в горох. Её глаза искрились любовью к детям и мужу, и от неё исходила та благородная, женская аура, о которой любят писать в дамских журналах. Она улыбалась и жмурила сладко глаза, начинала уборку дома с пения в щётку для волос и была тем недостижимым идеалом матери, от которого мне становилось больно. Моя мама не была такой. Все в этом городе были такими, как Миссис и Мистер Доусон, озорной мужчина, не потерявший настроения к жизни, и хитро улыбающийся в щётку светлых усов. Он целовал жену, возвращаясь с работы, а я смотрел на это и пытался вспомнить когда я в последний раз видел отца. Они все были такими, все! Светлые, улыбающиеся, радушные и до противного, до завидного, счастливые..
Мы не вписывались сюда. Я, с постоянным нулем в кармане и желчью в сердце, мой отец, сбежавший, когда мне не было и пяти, мать.. Мать. Знаете, признаваться в собственной неполноценности легко. Происходит какое-то странное любование собственной ущербностью, но признать неполноценность родителя, выступающего неоспоримым авторитетом для ребёнка, для меня было невыносимо.
Возможно,я кажусь обиженкой, пусть так, но счастья нет, когда сквозь образ Миссис Доусон корявый ветками пробивается твоя собственная мать, для которой бутылка стала важнее воздуха. Когда она просыпалась, она старалась сделать всё, чтоб заснуть вновь, но ей не хватало сил и свободы, чтоб не проснуться насовсем. Не было сил и дойти, порой до кровати. И поднимая её, эту толстую, абсолютно серую, убитую горем и любовью, женщину с пола, мои глаза каждый чертов раз щипало. Мне хотелось закричать: – Мама, почему? Мне хотелось ударить ее по бледным щекам и закричать: – Почему ты делаешь это? В сердцах, срывая голос и срываясь на слезы, я хотел заорать: – Почему ты не можешь быть как Миссис Доусон, черт тебя дери?!

Но в её осоловелых глазах я не видел ответа. Я не видел там осмысленности, связи с миром и собственным телом, и это пугало. Животный страх закрадывался каждый раз под собственную шкуру, едва она заглядывала случайно мне в глаза, ведь, как бы лирично это ни звучало, я видел там себя. Серого, бледного,  несчастного и потеряного. Это не романтичный образ, на который передергивают малолетки со скачущими гормонами, это ебаный страх. Это ебаная никчемность и полное бессилие. Я - свой родной город. И я забил на себя, привет.

С каких пор в моде стала шизофрения?

Как только ноги вывели меня к бару «Аист Марабу»?.. Почему из всех мест, в которые я мог попасть, я попал именно сюда? Дикое желание свалить из дома как минимум часов на 15 вынуждали меня двигаться. В свои 18 я не был той золотой молодёжью с кучей друзей, что колесила по штатам в поисках фана и фена, я был один, а потому каждый выход из дома был эдакой вынужденной вылазкой в неизведанные джунгли, где все, что ты можешь увидеть, теоретически может тебя убить, так что в поисках работы я двигался аккуратно. От цветочного магазина «У дядюшки Питерсона»,  принадлежащего этому самому Питерсону - молодому мужчине с блестящими, постоянно влажными глазами и руками в карманах, до мясного магазина «У Лэсси», который держала моя соседка - Мисс Аманда Ловер, улыбчивая, радушная женщина лет 35-ти, с запоминающейся родинкой, как у Монро. Она часто любила посидеть на лавочке у своего дома, выкуривал тонкую сигарету с ароматизатором. «Настоящие девушки не курят до фильтра, дорогуша, это делают только продажные девки, у которых нет денег не докуривать сигареты», – Говорила она, озорно подмигивая и закидывая ногу на ногу.

От книжного «Лавка Фавна», до универмага «По соседству», мои ноги, казалось, уверенно вели меня куда-то в определённом направлении, так что мне пришлось обойти весь город. Звучит громко, но у меня на это ушло два дня. Маленькие города - это уютные убежища для любителей тесного соседства и, признаться, это выливается в кучу забавных моментов. Я обошёл город вдоль и поперёк, чеканя механически: – Здравствуйте, у вас не будет работы? Но едва перед глазами замаячили неоновые буквы «Аист Марабу» тот странный чёс,  что заставлял меня двигаться дальше, наконец прекратился. На фоне красочных, сказочных домиков, это двухэтажное, тёмное здание с острыми углами, казалось чем-то инородным. Чёрная облицовка и оранжевый неон - оно заставляли смотреть на него, а едва получало твой взгляд, делало все, чтоб уже никогда не отпустить. Казалось, будто даже стены извивались и тяжело дышали, зазывая в свои объятия, и я пошёл. – Работа? – изогнул бровь тучный, смуглый мужчина в светлой, полосатой рубашке, приподнимая уголки губ в улыбке. – Конечно, сынок, — сказал он, протягивая ко мне руку и кладя её на моё плечо, – Пойдём, поговорим с тобой..

– Аист Марабу  - это одна семья, сынок, – говорил этот мужчина, и под его бодрым, искрящимся взглядом я ощущал себя все меньше и меньше. – Мы приглашаем к себе свой любимый городок, так что здесь все всех знают, и мы рады этому, послушай меня. Конечно, гости несут сюда свои деньги, но это наши, наши, понимаешь, соседи и друзья, и мы не в праве обламывать им веселье, – говорил он, повязывая мне фартук и поправляя бейджик на груди. – Ты ведь не хочешь огорчить и расстроить наших гостей необдуманными словами, – говорил мужчина, заглядывая мне в глаза и от взгляда этого мурашки шли по спине, – Не хочешь, же?
– Нет, мистер Свенсон,  – ответил я тогда, не совсем понимая о чем он. Но прошла смена, и я увидел то, к чему готов не был...
<...Я заебался торчать пост самому себе...>
Вы не можете написать пост. Подробнее